ЮМОР НЕ ПО НОТАМ Как Градский чуть не отлупил звукорежиссера веником за «металл»
— Борис, ты, конечно, гений, но я сейчас тебя веником отхожу, как нашкодившего кота! — раздавался на всю студию звукозаписи визгливый, перепуганный голос. Александр Градский стоял посреди аппаратной, красный от возмущения, и грозил кулаком звукорежиссеру, который, согнувшись пополам от хохота, прятался за пульт. Но что же могло довести мэтра до такого состояния? Предыстория: Священная корова Это случилось в середине 1980-х годов. Александр Градский был уже глыбой, артистом с безупречным академическим и вокальным авторитетом. Он записывал свой монументальный концептуальный альбом «Мастер и Маргарита», где исполнял партии сразу нескольких персонажей (включая Иешуа и Воланда). Для записи хоралов и сложных полифонических моментов Градский использовал передовую по тем временам многоканальную студию. Звукорежиссером на этом проекте работал его давний знакомый и соратник, талантливый, но большой любитель розыгрышей Борис. Отношения у них были сложные: Градский — требовательный перфекционист, Борис — творческий хулиган, который считал, что в музыке (даже серьезной) всегда должно быть место иронии. Сама шутка: «Градский-металлист» Шел третий месяц записи. Градский был измотан, голос «садился», нервы были на пределе. Шла работа над одной из самых драматичных сцен оперы — хором темных сил, славящих Сатану. Партия была сложнейшей, требовала идеального интонирования и мощного, почти оперного звука. Градский записал несколько дублей хора, наслаивая свой голос друг на друга. Получилось мощно, зловеще и очень пафосно. Он ушел в комнату отдыха пить чай, оставив Бориса сводить этот фрагмент. Борис решил, что пафос нужно срочно разбавить. Пока Градский отдыхал, звукорежиссер совершил диверсию. Он взял один из центральных каналов хора, где голос Градского звучал наиболее чисто и высоко, и пропустил его через тогдашние диковинные приборы обработки звука — фузз (исказитель) и ранний гармонайзер. Когда Градский вернулся в аппаратную и сказал: «Ну, давай, что там получилось, сволочь», Борис с невинным лицом нажал «плей». Вместо величественного оперного хора из колонок раздался адский, зубодробительный рев, напоминающий худшие образцы раннего дэт-метала. Голос Градского был искажен до неузнаваемости, превращен в хрипящий, визжащий рык, звучащий на две октавы выше и с безумным «мешком» в звуке. Это был не хор темных сил, это был хор бешеных бурундуков, которых пытают вдребезги. Градский остолбенел. Секунду он слушал это безумие, затем его лицо начало стремительно багроветь. — Ты... Ты что сделал, идиот?! — закричал Градский, вскакивая с кресла. — Ты убил! Это же искусство! Это «Мастер и Маргарита»! А ты превратил меня в... в Шарикова с гитарой! Борис, видя реакцию мэтра, сполз под пульт и давился от смеха, не в силах произнести ни слова. — Я тебе сейчас покажу «металл»! — Градский схватил стоявший в углу огромный березовый веник (для бани, который он принес кому-то в подарок и забыл в студии) и начал комично наступать на пульт. — Вылезай, гад! Я тебя сейчас вылечу от звукорежиссуры! Градский замахнулся веником, Борис, хохоча, уворачивался. Погоня вокруг пульта продолжалась минут пять. В итоге Градский, конечно, рассмеялся сам. — Ну ты и скотина, Борька, — сказал он, отдышавшись и бросая веник в угол. — Но звучит, зараза, прикольно. Только убери это немедленно, пока худсовет не услышал. Финал истории Борис, конечно, вернул оригинальный звук хоралов. Но шутка запомнилась на всю жизнь. Градский потом часто вспоминал этот эпизод с улыбкой, говоря, что в те моменты он понял, что даже к самым монументальным произведениям нужно относиться с долей здорового цинизма, иначе можно сойти с ума от собственной важности. Фраза Градского «Ты превратил меня в Шарикова с гитарой» стала локальным мемом в их узком кругу.